Хоакин Нин был великий артист, но и большой еготист в придачу - деспотический человек и требовательный отец. Анаис обожала его всем сердцем, и, когда, в возрасте девяти лет, ее с ним разлучили, она начала вести свой знаменитый дневник, посвященный отцу.
Она с первого взгляда распознала настоящую сущность Генри Миллера. Ее интуиция граничила с ясновидением: от нее ничего нельзя было скрыть. Порой Анаис больше поражала меня как колдунья или ведьма, чем как женщина. Жестокая разлука с отцом нанесла ей в детстве и подростковом возрасте неимоверные страдания, и, очевидно, именно эти страдания и обострили ее интуицию, именно в них и выкристаллизовалось ее магическое летучая обаяние, которым она так успешно пользовалась в общении с людьми и даже с самим собой - в дневнике.
К тому времени, как Анаис взошла на сцену, ее дневник разросся до сорока двух томов. Безусловно, это необычное из существующих документов подобного направления. На каждой странице она обнажает свою внутреннюю жизнь с такой откровенностью, какой не встретишь ни в одном из знаменитых женских дневников, а впрочем, и мужских. Начав писать по-французски и по-испански, она впоследствии перешла на английский. Но раз уж в Анаис не было определенной национальности, то она не обладала никаким конкретным языком. Она знала их с полдюжины, но ни один не был для него родным. Не суть. Все равно она всегда изъяснялась на каком супралингвальном языке - единственно возможный для саморазоблачения. Генри был очарован.
Там есть строки, обречены на бессмертие, - пишет он Анаис в письме, датированном "Кпиши, 1933", - и не только строки, но и целые пассажи. Есть пассажи, абсолютно, на мой взгляд, не поддаются толкованию, балансируют на грани галлюцинации, безумие, дикого хаоса. Среди них есть настолько жестоки и отталкивающие, что начинаешь сомневаться в их человеческой природе: это уже не мысли и чувства - это голая сущность боли и злости. Весь текст - как кровавая поллюции, оргазмический выплеск неизвестного монстра, замешанный на змей, алмазах, желчи, мышьяк. - Миллеру был понятен супралингвальний характер ее языка. - Даже если он звучит порой не по-английски, - пишет он в том же письме, - все равно это язык, и чем больше у него вчитываться, тем очевиднее становится, насколько он уместен и необходим. Такое насилие над языком сопоставимы с насилием над мыслью и чувством. Этого и нельзя было бы написать на том английском, которым с легкостью оперирует любой одаренный писатель. Здесь пригодился твой собственный внутренний код, личное клеймо, и в той же мере, в которой понимают и ценят тебя поймут и оценят то странный язык, на котором ты пишешь. Вот почему, дочитав до определенного места, я счел затруднительным вносить в текст любые кардинальные изменения. Если ты иногда выражаешься туманно, то лишь потому, что те вещи, которые ты пытаешься описать в слова, лежат за гранью языковых возможностей: твое мнение не стала менее туманной, даже если бы ее попытался сформулировать Анатоль Франс.
Никогда еще не встречал
она человека, который понимал бы ее так же хорошо, как, наверное, понимал ее Миллер, и его похвалой, и его критикой она упивалась, как божественной амброзией. В Генри Анаис нашла человека, которого искала всю жизнь. Раньше она часто провести в людях; разочарование придет на ее всякий раз, когда дело доходило до решающей проверки на вшивость. Она обманулись даже у собственного отца - человека, который вдохновил ее на дневник. Тот, кого она уважала за Бога, в последнюю, решающую встречу проявил себя как старый педант, последний эгоист, полубольной, капризная Дон-Жуан в отставке.
Тогда же появилась Лиана де Шампсор, щедрая, отзывчивая женщина, вскоре стала ангелом-хранителем Генри.
К этому времени мы уже созрели, чтобы немного перекусить в "Доме" или "Купола": по несколько бараньих отбивных, по кусочку камамбера и по стопке блинов сверху. Ну и понятно, еще по бутылке pinard3, чтобы как следует выспаться.
Я так до конца и не понял, с которой, собственно, стать Анаис Нин понадобилось вступать в какие бы то ни было отношения с Осборном, - вряд ли у них было нечто общее. Познакомились они, очевидно, на каком-нибудь светском сборище, и, зная, что Анаис относится к артистической среде, Осборн, вероятно, не преминул козырнуть перед ней своим другом Генри Миллером. Ей необходимо решительно с ним познакомиться, - скорее всего, убеждал ее Осборн, а она, скорее всего, улыбалась и молчали. Вряд ли она ожидала от Генри чего-то особенного. Если уж его рекомендовал и нахваливал Осборн, который был страшным занудой, то Генри наверное просто очередной "мировой парень" американского образца - тип людей, так хорошо знакомый Анаис и, как правило, мало приятный в общении.
Здесь: дрочилицице (франц., вульг).
Я не присутствовал при их первой встрече, но, как потом выяснилось, сблизились они моментально. Эти двое представляли собой два совершенно отдельных мира. Однако Генри сразу же атаковал Анаис, и она, податливая и послушная, потянулась к нему, безоговорочно приняв его лидерство. В одно мгновение они стали неразлучны, как Кастор и Пол-лука. Иными словами, они еще не один счастливый год просуществовали врозь, приблизившись при этом настолько, насколько только могут сблизиться два существа, - за исключением тех периодов страсти, когда секс совершает чудо биохимического синтеза. Стоит только мне подумать о Генри и Анаис, как в голове у меня возникает образ Кастора и Поллукса - звезд-близнецов, которые, когда смотришь на них издали, накладываются друг на друга и кажется, что это одна звезда - только как бы в монокль.
Анаис была женщиной весьма неординарной. НЕ американка, хотя отчасти американского происхождения, не испанка, хотя отчасти испанского происхождения, не француженка, хотя отчасти французского происхождения - она не была даже космополитка, хотя объездила и все европейские столицы, и Новый Свет. То, что она родилась в Нейи, было чистой случайностью и француженкой делало ее ничуть не больше, чем испанкой. Видимо, она без ущерба для своего духовного облика могла бы родиться в любой точке земного шара.
Ее отец Хоакин Нин, концерти
ующий пианист с мировым именем, постоянно находился в разъездах, гастролируя по столицам Европы и обеих Америк; семья сопровождала его везде. Сколько Анаис себя помнила, ее жизнь протекала в международных вагонах высшего класса, в которых она объездил вдоль и поперек всю Европу; в роскошных гостиницах континента, где они часто останавливались только на одну ночь и на следующее утро сел на очередной поезд, уносившая ее прославленного отца в очередной город, до очередного триумфа.
Но какая большая разница между "Жилле" (не сомневаюсь, что бистро существует и по сей день) и "Черным" и "Белым молочными барами на Флит-стрит! В "Жилле" подавали действительно изысканные блюда: при одном только упоминании о бифштекс, которые мы уплетал в три часа после полуночи, у меня слюнки текут-посмертно, так сказать. По ходу дела мы, естественно, выпивали несколько литров вина, как и должно быть на банкете. Миллер во время этих маленьких сабантуйчик был просто замечательный. Он так и поражал - особенно в легкой навеселе - и завязывал дружбу и с проститутками, и с их сводники, и даже с представителями "высшего эшелона".
Поужинать и подкрепившись вином, мы, продолжая болтать без умолку, шли пешком до самого дома. Иногда к нам присоединялся и Уэмбли Болд, который тоже жил тогда на Монпарнас. По дороге к пригороду Монмартра мы притормаживали еще в каком из ночных кафе, чтобы пропустить очередной стаканчик, потом не спеша двигались по улице Ришелье к реке и пересекали ее по мосту Пон-дю-Карусель. Случалось, что когда Уэмбли находился в особо любвеобильным настроения и не мог дотерпеть до Монпарнас, мы шли в обход через рынок - Ле-Алле, чтобы дать ему шанс "подхалтурить" с одной из представительниц "женской бригады ночного патрулирования", как он называл их в своей колонке. А это означало, что мы с Генри должны были принять в ближайшем бистро еще по чуть-чуть vin rouge1 в ожидании, пока Уэмбли, отдавая дань природе, не посеет пару горстей дикого овса. Когда он воссоединяется с нами после своей мрачной авантюры, мы восстанавливали шествие к дому, потчуемие живописными и довольно неприличными подробностями, на которые Уэмбли никогда не скупился, даже если ему просто случалось попасть в лапы какой-нибудь старой-branleuse2.
К Монпарнас мы зачастую отбирались не ранее шести утра.
Это нанесло по "Новому инстинктивизму" смертельный удар.
Заболеваний мочевых каналов (франц.).
Он без колебаний уничтожил бы весь номер, но опоздал: тираж был отпечатан - все семьдесят три экземпляра. То, что мы выбросили рассказ Боба маками и "Мировую революцию" - особенно последнее, - он считал беспардонной выходкой. Ка
сейчас вижу его похоронную мину, когда мы встретились с ним на его возвращения из Штатов. Он уже не брызгал слюной. Он глубоко расстроен.
Что касается "Нового инстинктивизма", то от единственного экземпляра его пробного отпечатка не осталось и следа, исчезла даже рукопись, грустно вдвойне, так как я охотно процитировал бы один из наиболее показательных пассажей. Не то чтобы "Новый инстинктивизм" представлял собой нечто значительное - это была шутка, и только так мы его и воспринимали, в нем не было ни малейшего намека на тошнотворный серьезность, столь характерную для манифестов литературных течений. Все там упиралось в вопрос "за" или "против". Долой нейтралитет! Долой умеренное соглашательство! Долой срединную позицию между фанатичной поддержкой и ярым неприятием! Единственное, чем мы пренебрегли в нашем памфлете, это политика. Политика - штука плохая, политика нам ни к чему.
Вся социально-политическая структура - дебильная, потому что она основана на том, чтобы жить ради других, - утверждает Миллер в коротеньком эссе под названием «Мир! Что может быть лучше! »- Нормальному человеку не нужны ни правительству, ни законы, ни морально-этические кодексы, не говоря уже о линейных кораблях, полицейские дубинки, мощных бомбардировщиках и других глупости.
То, что Генри так быстро выбросили с работы, не отрицает его чрезвычайной популярности в "Трибюн" - как среди представителей высшего эшелона издательского отдела, так и среди печатных служащих и линотипистов низшего звена. Вообще-то сам он благоволит последним - ведь они были французами и начисто лишенные литературных амбиций. Его приводили в восторг линотипный машины, особенно звук, производимый буквами, когда их загоняли в строку, - "как хруст серебряных запястий. После работы, то есть около половины третьего ночи, мы обычно отправлялись закусить в "Жилле" на улице Ламартин, через дорогу от "Трибюн". "Жилле" - это ночной бистро, где питались, главным образом, труженики ночи: газетчики, проститутки с сводники, а также другой обязательный элемент опоры нашей социальной структуры.
Уэмбли Болд и большинство покровителей Эвы Адаме видели лишь пикантный сюжет, что касается тонких духовных ответвлений профессии проститутки, то это напрочь прошло мимо их внимания.
Когда Сэмюэлю путная пришлось отправиться в Америку по делам бизнеса, общую редактуру следующего номера "Нового обозрения" он оставил на нас с Генри. Номер был уже собран, и все, что мы должны были сделать, это проследить, чтобы он вышел, как положено по инструкции. Путнам представил нас типографским служащим, потом, почти на бегу, предоставлял всякого рода рекомендаций, которые мы, как водится, выслушали вполуха.
Мы радовались. Едва Путнам благополучно устроился в вагоне поезда, который должен был доставить его к пароходу, как мы кинулись перекраивать содержание нового номера в пандана к нашему игривом отношению к печатному слову. Почему же не позволить себе такую дерзость, если мы абсолютно ничем не рисковали, кроме дружбы с Путнамом? Первое, что мы сделали, это выбросили длинный, скучный рассказ Боба маками и скучную, запутанную статью или о мировой революции, то ли еще что-то в этом роде. Не помню, кто автор, - может, и сам Путнам. На этой статьи Путнам особенно заострял наше внимание и предупреждал, чтобы в отношении ее мы проявили максимум аккуратности. И мы с максимальной тщательностью исключили ее из содержания. Я как раз тогда вернулся из Лондона, где провел короткий отпуск, и привез в кармане стихотворение одной моей знакомой, Иди Грейвз. Я решил во что бы то ни поместить его в номер, даже если для этого придется пожертвовать чьими другими стихами. Большим знатоком поэзии я не был, и, возможно, стихотворение Иди не представляло собой никакой ценности, но в Иди была великолепная грудь, а в подобных вещах я кое так понимал.
Как бы то ни было, нам удалось превратить занудное, претендующий на интеллектуальность детище Путнама в живой, читающего журнал, Ева Адаме без труда могла бы сплавить американским туристам. Мы уже собрались было нести номер в типографию, как вдруг нам пришло в голову, что мы могли бы дополнительно предоставить нашим читателям возможность тряхнуть мошной, предложив им бесплатное приложение к журналу. На пару с Генри мы написали манифест под названием "Новый инстинктивизм" и намеревались бросить его в лицо ничего не подозревающему обществу. Это был фантастический, сумасшедший, проникнутый духом анархическим памфлет, написанный не столько в подражание предыдущим манифестом (дадаизма, сюрреализма, etc), Сколько в качестве пародии. Кроме того, мы пообещали читателям грядущее издание "Новой инстинктивистской библии". Кроме первого "Писем Гамлета", "Новый инстинктивизм" - это единственная вещь, над которой мы с Генри работали совместно. Ну и обхохотались же мы с ним тогда! Манифест открывался напыщенной ходульное декларацией независимости, которая должна быть воспринятым как "смачный плевок в лицо человечеству", etc, Вслед ей, страница за страницей, шли догматические пронунсиаменто, аксиомы, диктум, максимы и эпиграммы во всем, что есть под солнцем - от шнурков ботинок до les maladies des voies urinaires1. Высказывались мы, естественно, не в самых изысканных выражениях: не довольствуясь злобными выпадами и разоблачением всего, что есть святого, священного и неприкосновенного, мы прибегали к тому, что принято называть деликатно "площадной бранью".
Когда в типографии увидели нашу разбухшую рукопись, там пришли в недоумение и послали серию отпечатков путная в Нью-Йорк.
Что, в свою очередь, было поэтому на руку, поскольку позволяло ему подбросить в свою колонку несколько имен ранга Эзры Паунда, Ришара Тома, Джорджа Риви, Сэмюэля Беккета, Унамуно, Джеймса Фаррелла, Питера Нигоу, Дона Брауна, Роберта Штерна, et alii1. Все, что он написал о "Мадемуазель Клод", фактически ограничивалось следующим (я опять цитирую из старого альбома с вырезками): "Исследования Генри Миллера о maquereau2 уникально тем, что он использует в целях эксперимента простейшего червя. Неуклонное объективность этого исследования гарантирует ему - как научного
остижения - колоссальный успех ". Уж не ахти как много, но и этого было достаточно, чтобы произвести впечатление на нехитрые создания вроде Эвы Адами.
Ева была стареющая лесбиянка-по-моему, русский; несколько лет прожила в Америке, откуда ее в конце концов выдворили за анархизм, причем обвинение было основано на том, что она заключалась в личной дружбе с Эммой Гольдман. Еву радовала возможность поговорить о Эмми, так как Генри тоже был большим ее почитателем. С Эммой Гольдман он познакомился в Калифорнии, в Сан-Диего, и это знакомство стало, по его словам, наиболее важной встречей в его жизни. "Она открыла для меня целый мир европейской культуры и дала очередной импульс моей жизни, равно как и направление", - писал он где-то.
У Евы всегда можно было разжиться деньгами, за что Генри ее и ценил. Она охотно раскошелиться на несколько франков, если бы ему заявиться в "Дом" без копейки. Он никогда не занимал, вернее, даже и не пытался занимать крупные суммы денег - пять-десять франков, не больше, ну, может, когда и сотню, если чувствовал, что будут добрые времена. Вот он и обходил тех, у кого можно было разжиться деньгами. Хорошая была в этом плане, по его словам, dame du lavabo1, например, или еще венгр, торговавший в "Доме" арахисом.
Кажется, "Мадемуазель Клод" - это его первый рассказ, напечатанный во Франции, во всяком случае, первое литературное произведение, написанное им после того, как на нем начал сказываться парижский образ жизни. Речь была написана легким, свободным, гладким стилем, изобиловала юмором и фантазией. К сожалению, за неимением экземпляра не могу процитировать. Я даже забыл, в чем там суть. Помню только, что мадемуазель Клод была проституткой. Подчеркивая и даже усиливая данный факт, Генри, однако, умудрился вывести героиню настоящей леди, не герцогиней. Його симпатія та співчуття не мали меж: Що мене особливо вразило, так це легкість, з якою він обіляти мадемуазель Клод, перетворюючи її мало не в святу.
Розлучаючись з грошима, він ніколи про них не шкодував і роздавав з тією ж легкістю, з якою в дитинстві ділився іграшками зі своїми бруклінськими друзями. Бог дав, Бог і взяв.
Бажаючи забезпечити Генрі хоч якісь грошові надходження на поточні витрати, я прилаштував його в “Трибюн”. В якості коректора. Він примудрився вилетіти звідти в одну мить. Рассказьюая про невдалу спробу дістатися до Англії “маршрутом Дьепп-Ньюхейвен”, він пояснює своє звільнення тим, що американському громадянину нібито не дозволялося працювати у Франції. Нісенітниця, звичайно: в той час в “Трибюн” було чимало і американських громадян, і чужинців інших національностей (я й сам з таких). Відчувши малопереконливо такої причини (він привів її представника Британської імміграційної служби), Генрі подумав собі, що ще до свого американського громадянства він ще й нікудишній коректор. Звучить цілком правдоподібно, але в такому випадку я теж був нікчемним коректором.
Суть в тому, що насправді Генрі не потрібна була штатну посаду. На піку фінансової безвиході він брався за будь-яку роботу, найчастіше поденну або погодинну. У короткій автобіографічній замітці, що вінчає англійське видання “космологічного ока”, він наводить довжелезний перелік спеціальностей, якими йому довелося опанувати в минулому: посудомоєч, статевий, рознощик газет, посильний, могильник, расклеювальник афіш, книгар, коридорний, буфетник, торговець спиртними напоями, переписувач, оператор лічиль
них машин, бібліотекар, статистик, приютських служка, майстровий, страховий агент, боярин, секретар місіонера, портовий робітник, трамвайний кондуктор, спортивний інструктор, молочник, білетер, etc.
Ясна річ, такий майстер на всі руки не годиться в серйозні трудівники. Генрі ні в гріш не ставив всі ці гасла на тему трудової доблесті. Робота, за його уявленнями, сприяє деградації, принижує і вбиває - будь-яка робота, крім, звичайно, роботи за покликанням. У цьому він переконався ще задовго до того, як зрозумів, у чому полягає його власне покликання. Міллер споконвіку був присвяченим, тільки йому знадобилося не одне десятиліття, щоб зрозуміти, чому саме він присвячений.
Ті дні, коли ми працювали коректорами в “Чикаго Трибюн”, я завжди згадую як самий благодатний період нашої паризького життя. Дружба наша зміцніла і перетворилась на якийсь альянс. Що б не відбувалося, все було істотно і життєво важливо. Насмілюсь зауважити, співвідношення трин і секстілей наших гороскопів виявилося як не можна більш сприятливим. Генрі був, як вулкан. Голова його так і вирувала ідеями. Люди та ідеї липли до нього, як п'явки. А розмножувалися, як амеби. Він розквітав, наближаючись до межі можливого. Янгол вже став його водяним знаком. Він познайомився з мадемуазель ліаною де Шампсор1 і Анаис Нін - cet кtre йtoilique!
І ще він серйозно почав писати. “Мадемуазель Клод” вийшла в третьому номері путнамовского “Нового огляду” і мала колосальний успіх серед його сімдесяти трьох передплатників. Генрі став дуже популярною особою на Монпарнас. Ева Адамі, приторговував в монпарнасскіх кафе порнографічними виданнями та інтелектуальними журналами, представила його своїм клієнтам. Журнали продавалися погано - вона використовувала їх, головним чином, для прикриття порнографічних книжок від недремного ока поліції. Але тепер у неї навіть з'явилися замовники на “Нове огляд”. Генрі Міллер - важлива персона, вона вирішила: не дарма ж про нього заговорили в пресі. Під цим вона мала на увазі той факт, що Уемблі Болд не обійшов його увагою у своїй колонці.
Для Уемблі болд “Нове огляд” було благом, так як воно означало можливість збагачення його дистрофічний колонки поживними речовинами. Семюель Путнам був другом Болд і використовував його в якості безкоштовного прес-секретаря.
Зрозуміло, що на офіційному рівні йому доведеться відхреститися від Міллера, хоча десь в глибині душі він напевно відчуває колосальну цілісність Міллера і віддає йому належне. Це не означає, що я вважаю Коннолі нещирим. Навпаки, він і щирий, і неупереджений - два шляхетних якості, якими повинен володіти кожен критик. Не стільки еклектизм та інтелектуальна незалежність Коннолі, скільки саме його неупередженість забезпечила безпрецедентний успіх очолюваного ним журналу “Горизонт”. В Англії Міллер завжди був трішки табу, і Коннолі чудово усвідомлював це, коли опублікував викликає есе про нього Лоренса Даррелла. Тут потрібна була чимала частка мужності, яким володіє лише неабиякий редактор.
З-за вічного безгрошів'я Генрі не нехтував можливістю час від часу публікувати свої речі під чужими іменами. Якось він зізнався мені, що в Нью-Йорку Джун досить часто ухитрялася прилаштовувати його статті та есе під своїм ім'ям - Джун Менсфілд. Вона успішно збувала його продукцію - сам він ніколи б на це не спромігся. Йому було надзвичайно наплювати на захоплені відгуки, слава теж його не приваблювала: слава може і почекати, але черговий обід - навряд чи!
Якщо йому коли і вдавалося зробити якісь гроші, вони все одно ніколи у нього не залежувалися. Він буквально кидав їх на вітер. Час від часу хто-небудь з його “публікаторів” приносив йому чек на пристойну суму. Але гроші не встигали навіть зігрітися у нього в кишені. Йому завжди здавалося, що оточуючі зазнають набагато більшу потребу. Генрі не був ні щедрий, ні великодушний - просто він геть-чисто забував про свої власні потреби. Він завжди міг вициганити у кого-небудь кілька франків на обі
або пляшку вина. Про себе він не особливо турбувався. Та й про інших теж. Йому набагато легше було дозволити грошам витекти крізь пальці, ніж затиснути їх в кулачку! Він обрав для себе шлях найменшого опору.
Щось неповторне було навіть у навколишніх жандармах-всі вони однаково клишоногості при ходьбі. Але коли спускався туман, вулиця і справді знаходила свій характер. І навіть пульс.
Через день або два після появи матеріалу в пресі я отримав від Сиріла Коннолі лист, де він привітав мене з чудовим нарисом і запрошував пообідати в його компанії. Я послав йому pneumatique1, подякувавши за запрошення, яке я, однак, відхилив на тій підставі, що працюю ночами і ніколи не прокидаюся до обіду. Гадаю, він залишився незадоволений моєю відмовою і якийсь час не давав про себе звісток. Можливо, він вирішив, що успіх закрутив мені голову. Звідки було йому знати, що вся справа в моєї надмірної педантичності відносно незаслуженої похвали. Не міг же я признатися, що це не я писав, - принаймні, на той момент. Але мені було шкода гарного обіду. На відміну від більшості моїх друзів Сиріл не страждав виснаженням гаманця;
Пневматічку (особливий вид поштового зв'язку) (фр.).
А обідати з ним - це було щось! Навіть просто спостерігати, як він радиться з метрдотелем і sommelier1, було справжньою насолодою. Сиріл знав, які хороші речі можна купити за гроші, і, як правило, він їх купував. Меню і карту вин він вивчав так само ретельно, як генерал вивчає план місцевості перед початком бою. До сих пір пам'ятаю, як одного разу Коннолі запросив нас з Генрі в ресторан “П'єр” на вулиці Гужон, по сусідству з іншим знаменитим рестораном - “Друан”, де Гонкурівської суспільство вручало свої щорічні премії. Це був один з найбільш пам'ятних обідів в моєму житті. Я як зараз чую голос метрдотеля, що подає суницю і промовляє: “Le citron fait sortir le parfum de la fraisй”.
Автор “Ворогів обітниці” був, мабуть, першою з популярних англійських критиків, хто розпізнав у “Вулиці Лурмель” первозданну міць Міллера. Мій підпис під нарисом напевно його збентежила. Він знав, що в мені і натяку не було на первозданну міць, - для цього я занадто цівіле. Я всього лише художник, littйrateur3, Міллер ж - ЛЮДИНА! Ось у чому різниця. Міллер ні в що не ставить мистецтво і літературу і жадає від них позбутися. “З кожної написаної рядком я знищую в собі« художника ». Кожен рядок - це або вбивство першого ступеня, або самогубство”. Така позиція Міллера - ясніше не скажеш. Я ж надто культурна, зіпсований культурою, щоб здійснювати вбивство або самогубство. Я готовий бути його учнем, але не можу наслідувати його приклад. “Учень неминуче зраджує вчителя”, - сказав десь Міллер. Ймовірно, так воно і буває. Може, я і сам його зраджу, може, просто в цій книзі, хоч і написаної з любов'ю. Але навіть якщо я це зроблю, я знаю - він мене пробачить.
Службовцям ресторану, відає спиртними напоями (фр.).
Для такого знаменитого критика, як Коннолі, Міллер-сила занадто неприборкана, занадто неосяжна, щоб надавати йому фінансову підтримку або відстоювати його інтереси. Я цілком, і навіть з почуттям солідарності, можу собі уявити, як Коннолі презирливо верне ніс при одному згадуванні деяких книг, перерахованих Міллером в його есе “Книги в моєму житті”, особливо, коли той розливається соловейком на адресу “одного романіста” на зразок Райдера Хаггарда.
У лілувато-синюшним світінні вулиці, в цьому повітрі, важкому і часом згубний для легких, я відчув пульсацію міста, биття невловимого ритму, так схоже на биття серця, тільки що вийнятого з охололих тіла.
Я озирнувся назад, на “Готель надії”, і поб
чив, що з його застарілих, покритих цвіллю стін осипається штукатурка і вікна його гниють. Промайнули своїми блискучими макінтошем двоє поліцейських. Похмурі і мовчазні, вони проковзне в тумані, наче гнані світанком примари. Вуличні ліхтарі то спалахували, то гасли і, погойдуючись, розкидали мерехтливі відблиски. Сморід густішала і ставала більш їдкою - негайні хімікалії, виварювати дезінфектори, пари лізолу і карбіду. У бічних вуличках, змушували мене тремтіти, коли я їх перетинав, вогні слабшаючими судорожними зітханнями меркло в засмоктує тумані. На очі мені траплялися скарлючені фігури, плазом пробиралися вздовж стін, - чи то каліки, чи то юродивих, а може, коханці, від нудьги намагаються придушити одна одну.
Вулиця тяглася і петляла, представляючи з кожним поворотом і вигином все нові і все більш огидні гримаси. Здавалося, вона не веде нікуди і проникає всюди. Часом вона вибухала ревом і писком, а потім знову замовкала, приголомшуючи замогильною тишею. Туман густішав. Стіни стали потіти рясніше. Я минув цвинтарі, а за ним - бойні. І ось нарешті вийшов до Сени, яка зловісно колихалася, суцільним потоком розсовуючи берега і несучи з собою бруд і безвихідь самотності. Коли я стояв, вдивляючись у воронки вирів, у мене з'явилося відчуття, ніби я схиляюся над клоакою пристрастей людських, а всі ті мерзенні гротескні будівлі, що, ледь утримуючи рівновагу, балансують у неї на краю, - це бійні, де відбувається заклання любові.
Я згадав про безглуздому назві мого готелю і механічно направив стопи в його бік. Назад я проїхав тим же маршрутом. Все змінилося. Ніби я пройшовся догори ногами або заглянув в телескоп не з того кінця. Замість вони я вловив музику, якщо музикою можна назвати те, що виробляла гармошка. Там, де лунали звуки, притулившись до стіни, стояв чоловік. З ампутованими по зап'ястя руками. Він поривався награти вальс. Інструмент ходором ходив у його культ - немов мішок із зміями. Вальс обірвався пронизливим стогоном. Каліка кинув гармонь і попрямував геть.
У мене було таке відчуття, ніби я бреду уві сні. Вулиця перетворилася на стіну, а вздовж стіни, заклавши руки за спину і схиливши голову, йшов чоловік. В усьому цьому не було б нічого надприродного, якби тільки стіна не блищала нудотним потойбічним світом. Стіна була, напевно, футів вісім-дев'ять висотою. Мені впало в око, що людина була без пальто, з закутаний товстим вовняним шарфом шиєю. Раптом я помітив, що він підняв голову, повернувся обличчям до стіни і уповільнив крок. Так він пройшов уздовж всієї стіни. Це власна тінь змусила його зменшити темп. Ось вона, фантасмагоричний гігант розтягнув, що на стіні ширяючим орлом. Напевно, він кожну ніч ходить на неї дивитися - дійде до певного місця, сповільнить крок і потім, повернувши голову, вийшла з кімнати до кінця стіни. Навіть якби він став заперечувати це, я б все одно залишився при своїй думці. У нього був вигляд людини, переслідуваного власною тінню. Який-небудь одержимий - іншого пояснення я не знаходжу.
Та й вся вулиця була одержима, а кімната, де я жив, розташовувалася в потойбічному світі. Назва готелю було начебто жартівливій написи на могилі. Двері - кровожерної пащею на злого лику. Як я з'ясував, у сусідньому будинку виготовлялися труни, а фабрика через дорогу виробляла дезінфектори, які потім доставлялися до чорного ходу “Фолі-Бержер” та інших розважальних закладів.
До того ж мені стало відомо, що господар був родом з Мальти і на ньому лежить печать сатани. Вітер дув здебільшого з кладовища, і його пориви були як дихання єгипетської чуми.